Перайсці да зместу

Гуторка об тым, куды мужыцкіе грошы идуць (1903)

З пляцоўкі Вікікрыніцы
Гуторка об тым, куды мужыцкіе грошы идуць
Публіцыстыка

1903 год

Спампаваць тэкст у фармаце EPUB Спампаваць тэкст у фармаце RTF Спампаваць тэкст у фармаце PDF Прапануем да спампаваньня!




Выданьне Польскай Партыи Соцыалистычной у Литве



ГУТОРКА

ОБ ТЫМ

КУДЫ МУЖЫЦКИЕ

ГРОШЫ ИДУЦЬ.



лъондын

1903


У самым краю віоски, под лесом стоиць хата. Стрэха на ней почарнеуша од старосьци, а попытай кого хочэш у віосцы: чыя гэто хата? — усякій тобе скажэ, што гэто хата старого Сымона. Так зовуць одного господара; іон человек вельми добрый и надто хитрый; попытай у яго, што хочэш, на усіо іон тобе дасьць радочку и скажэ розумное слово и уселякую роботу зладзиць, як трэба. Прауда, што іон у своіом жыцю много учыуся. У дзецтви іон ходзіу у сельскую школу, посьле и сам быу учыцелем, але правицельство яго прогнало, бо іон учыу дзяцей по праудзи, а не так, як прыказвае правицельство. Кидауся іон и тут и там по сьвеци лет килько, доуго працовау по фабрыках, аж вярнууся наконец у хату годоу тому дзесяток и жывець знову у своіой віосцы. Любиць іон надто чытаць: як тольки попадзецьца яму якая ксіонжка у руки, іон яе заўсюды прочытаець; як у гэтой ксіонжцы нима прауды, тольки байка, то кинець и больш навэт у руки не возьме, а як найдзе щырую праўду, то небось и сам чытае и другим дае, каб чытали; у нядзельку ци у сьвято у голос громадзе прочытае, каб уси учылися прауды, а усіо так вытлумачыць, што усякій добрэ зрозумее.

И не дзивота, што людзи надто любяць и поважаюць Сымона; іон и розумный и справедливый, душа у яго щырая. Нераз прыходзилося говорыць з ним об нашэй мужыцкой цяжкой доли. Одной гэткой гуторки не забуду я николи, покуль жыць буду: раз зимою сидзим мы гэто у Сымона у хаци и зюкаем. На дворэ мороз и вецер, аж тут у хату заходзиць трое людзей зміорашых и засыпаных сьнегом.

— Нех будзе похваліоны! — кажуць з порога.

— На веки векоу! — одказваем — а выж гэто скуль?

— Ат, возили мы дровы у фабрыку, а цяпер едзим назад у хату; бачым, што тут у вас огонь горыць, и вошли, каб обогрэцьца трошку.

— А штож там на дворэ — вецер круциць? — пытае Сымон.

— Ой, круциць, крупиць, и мороз цисьне. Выпіу бы чэловек з чарку горэлки — але што порадзиш? грошы за роботу даюць мало, а за горэлку бяруць небось много. — Ой, прауда, прауда!

— Ой, прауда, прауда! одозвауся одзин старый господар, а тож не позволяюць продаваць таней горэлки. Нашэго мельника посадзили у цюрму лонъского року за тое, што іон потаемно горэлку робіу и продавау суседзям таней як у монополи.

— Штож бы гэто им шкодзило — кажэ другій, каб чэловек таней выпіу. Тут пэвно е якая другая прычына. Непраудаж, Сымон?

— Прауда, кажэ Сымон, я вам усіо гэто добра розтолкую, тольки послухайце. Неколисьци я служыу дзьве зимы у бровару и добре знаю, кольки за горэлку плациць трэба по справедливосьци. Цяпер, як правицельство завяло гэтый монополь, то паны, што маюць бровары, мусяць горэлку продаваць тольки у казну. Казна плациць за одно вядро горэлки рубля. Ведомо, што пан не продае без зароботку — бо якаяж бы яму была з того корысьць? Але гэтый панскій зароботок ничого проціу зароботку казны. Казна купляе вядро горэлки за рубля, а продае за сем рубліоу. Значыць, што на кажным вядрэ казна бярэ 6 рубліоу чыстых. Як мужык купиць горэлки за 7 копеек, то з гэтого 6 коп. идзе у казну, бо казна заплацила за гэту горэлку тольки 1 копейку. А наштож казна дзярэць з нас гэтые грошы? Казне трэба грошы, каб заплациць пану за горэлку, а чыновникам, акцызным жалованьне, трэба наняць кватэру под монополь, на усіо гэто идзе часьць нашых грошы, а найбольш их идзе у царски и царских помочникоу кишень. Усякій знаець, як чэловеку цяжко запрацоваць. А тут лыкнеш раз горэлки и мусиш за гэто плациць ледве не дзесяць раз больш, як стоиць — и то плациць гультаям, што ничого не робяць

— А мож вы людзи! — кажэ Игнась — а тож чэловек собе думае: коли выпіу, так и заплаціу за гарэлку, бо так трэба, а сам не знае, што іон плацяць пану, и чыноунику и самому цару.

А якжэ — кажэ Сымон — заплациць мусиш, тольки ты сам не ведаеш, кому и на што ты свои грошы оддаеш. А циж не так само из табакою? Прауда, што яна з дымом пропадае, алеж без яе цяжко чэловеку: закурыш собе трошки, то другій раз забудзеш, што голод цебе цисьне. Купиш собе — на той прыклад — цьверць махорки, то штож думаеш? половина того, што заплациш за махорку, идзе так само у казну. За усіо трэба плациць податок: и за яду, и за пицьцьо, и за одзене, и за усякую рэч, што купляеш. Не выдзираюць з цебе силою, бяруць нибыто з твоей доброй воли, бо кажуць — нихто цебе не застауляе купляць — не маеш, так не купляй. А ты купиць и то и другое мусиш, бо не обойдзешся и прытым плациш податок, тольки сам не знаеш гэтого, бо тобе здаецца, што ты оддаеш свои грошы за товар. Госьць такій податок, што яго кажный господар сам оддае просто у казну, а як сам не оддасьць, то казна возьме силою людзям здаецца, што яны больш податкоу ніяких не плацяць, бо не ведаюць, што, купляючы товары, трэба так само казьне плациць, тольки гэтого податку не оддаеш просто казьне, тольки купцу на руку, а казна забирае собе од купца. Прауда, што нихто чэловеку не прыказвае купляць, значыцьца што іон, як не схоча, то гэтого податку не будзе плациць; алеж чэловек ніяк не можа жыць без яды, без одзеня, без табаки, запалок — хочэш, не хочэш, а купляць мусиш усіо гэто, так и податок заплациць мусиш. У гэтым то и уся хитросьць правицельства. Яно добра ведае, што осьць такіе рэчы, без яких чэловек не выжыве — мусиць купляць ци хочэ, ци не хочэ. На такіе рэчы правицельство наложыло акцызу, бо ведомо, якбы мужыку прышлося заплациць простого податку з 10 альбо и 20 рубліоу больш, то іон бы зараз дагадаўся, што яго правицельство обдзирае, а так, купляючы товар, іон плациць немного и сам не ведае, што яго грошы идуць у казну. Альбож гэто усіо? Альбож нима больш податкоу таких ошуканских? навэт и не ведаеш и не подумаеш, што яны госьць, а доужон плациць, ци хочэш, ци не хочэш. Хоць бы на той прыклад казіонные бумаги, такіе з марками. Сама по собе такая бумага не коштуе копейки може, а мусиш заплациць за яе и залотоуку, и два злотых, а осьць такіе, што коштуюць по килько рубліоу. А купляць их мусиш, бо без них пашпорта не достанеш, прошеньня до начальника не подаси, дзела у канцелярыи не завядзеш, на усіо форма, мусиш конечне марки купляць.

Альбож хоць купец — ямуж трэба заплациць за тое, што іон гандлюе — одкуль іон возьме на гэто грошы? А тож так само з мужыцкого кишэня. Прыходзиць на той прыклад мужык и кажэ: — Дай мне хунт олею. — Добре — кажэ жыд. — А кольки хочэш? — Саракоуку. Здурэу ты, ци што? Тож мы сами продавали у осень пуд по 4 рубли, то значыць хунт по 20 грошы!.. — Ну дак што! Вы так продавали, а мне трэба заплаціць казне у рок 45 рубліоу за билет и у волосьць так само трэба много плациць. — И штож тут порадзиш! Други раз думаеш и думаеш, чаму гэто так усіо стало дорого, а сам не ведаеш, што тобе прыходзицьца плациць не тольки то, што коштуе товар, але ящэ и таки ошукански податок.

Альбож бывае и так: фабрыкант купиць собе машину, заграницаю и вязе яе, ведомо, до дому — аж тут на границы уси товары прыдзержываюць, клеймуюць и бяруць од них податок так и за гэтую машыну возьмуць так само з якую тысячу рубліоу. Прыходзиць машына у фабрыку, ткуць на іой полотно, пэркаль и продаюць опосля нам, мужыкам, на кошули, сподницы ця на хвартухи. А людзи носюць и не ведаюць навэт, што яны заплацили не тольки за полотно и купцу яго зароботок але и гэту тысячу рубліоу, што фабрыка на границы казне заплацила.

Бывае и так: купляець мужык у мястэчку косу. Вярнуўшысь у хату робиць іон собе рахунок: што коштуе железо, што за роботу я колька узяу собе купец — а не подумае навэт, што за жалезо — там гдзе яго копаюць, казна бярэ свой податок, а іон купляючы косу, плациць ведомо и гэтый податок и той, што купец плациць. И так заусіоды: каб мужык купіу наймнейшую рэч, за усенько мусиць казьне хоць трошку заплациць. Розумеецьца, што іон не плациць много за одзин раз, алеж грош до гроша то и рубліоука — и таким способом правицельство дзярэ тысячы тысяч рубліоу доходу. Мусиш заплациць податок и за сякеру, и за шапку, и за каросин, и за запалки, мусиш заплацтць за усіо, што купляеш на кермашу. А хоць другій и сам собе выкуе сякеру, то и так мусиць купиць жалезо и ящэ купцу заплациць податок у казну. Одным словом обдзираюць мужыка на уси боки и конец! А выходзиць так, што нибы то паны и купцы плацяць сами податок, але яны заусіоды гэтые грошы позней выцягнуць з нашого мужыцкого кишэня.

— Ой прауда, прауда — одозвауся одзин з людзей. Алеж таки бачыце но мы одные усіо купляем, тож и паны и купцы пьюць так само горэлку, купляюць сукно и другіе рэчы. То и яны так само мусяць плациць податки.

— Але плацяць и яны так само; толькі их заплата проціу нашэй, то як бы муха проціу воза. Тож вы и сами розумееце, што хоць одзин чэловек у дзесяць, у сто раз богацейшый другого, а усіож таки не выпіе іон сто раз больш горэлки. Прауду сказаць, так можэ паны и выпьюць з дзесяць раз больш як мужыки, тольки што яны пьюць не одну горэлку, алеж вино заморское, дорогое; тольки штож з того?

— А тож вы сами кажэце, што паны и богатые людзи у дзесяць раз больш пьюць як бедные — так значыць яны и податку дзесяць раз больш у казну плацяць.

— Плацяць бо плацяць! А у концэ концоу мужыки больш плацяць як паны, бо мужыкоу больш як паноу. Каб так поличыць, то на кажного пана, ци то у городзи, ци у віосцы будзе 40 або и больш бедных людзей, мужыкоу, уселяких рэмесникоу и работникоу. Нехай собе одзин богач заплациць з дзесяць раз больш за трунки як мужык, а усіож таки уси простые людзи у купи оддадуць казне з чэтыре разы больш грошы, як уси богачы разом. И то так бы ящэ вышло, каб яны пили самую горэлку. А ведомо, што яны пьюць вино, а за вино казна бярець малый податок.

— Ой, справедливо толкуеце, бацьку, об гэтых податках, кажэ хтосьци из компаніи, и мне здаецьца, што такіе по­датки, як казна бярэ на товарах, ящэ горшы за тые, што бяруць просто з кажного мужыка.

А ведомо, што горшы — кажэ Сымон, послухайце тольки: подымный податок плациш раз за сябе тольки и конец. Алеж одзене, горэлка и уселякіе статки — то зоусим другая рэч. Циж господар одзин тольки у хаци одзеваецьца и горэлку пье? Альбож бабам и дзецям ничого не трэба? Так значыць, мусице плациць у казну не тольки вы, господары, алеж и ба­бы и дзеци, за кажную крошку, што у рот уложыце, плациць трэба без щоту и меры. И тольки здаецьца, што гэтый податок не такій цяжкій, бо плациш яго по трошку и сам гэтого не ведаеш. Што тут доуго толковаць: каб узнаць, хто плациць больш податкоу за товары, паны ци мужыки, так лепей по­личыць.

И так, усю праве горэлку выпиваюць простые людзи, ну, а казна мае за горэлку у каленый рок 420 миліоноу рубліоу, то значыць тысяч раз по 420 тысяч рубліоу доходу — а усіож гэто нашые мужыцкіе грошы.

Плацим мы ящэ податки за казіонные бумаги, за пашпорты, за карасин, за запалки, за билеты на жалезных доро­гах и так далей. Податок купцоу за право продажы разных товароу идзе так само з мужыцкого кишэня, бо купец выцисьне гэтый податок, продаючы нам товары; податки за товары заграничные найбольш мы плацим. Усіого гэтого будзе з 350 миліоноу рубліоу. Нехай собе пятую часьць з усіого гэтого заплацяць паны и купцы — хоць яны и того не плацяць. Зна­чыць одкиньмо од нашего рахунку 70 миліоноу, каб паны и купцы не казали, што мужык личыць не по праудзи. И выйдзе, што за водку, пашпорты, бумаги, жалезные дороги и другіе рэчы, што без их не выжывеш, казна бярэ од простых людзей 700 миліоноу рубліоу. А цяпер подумайцеж тольки: паны даюць казне податкоу 70 миліоноу, а мы, бедные, 700 милі­оноу! У сих нас мужыкоу и мешан будзе больш як сто миліоноу людзей — то значыць, што на душу прыходзицьца плациць по 7 рубліоу. У хаци бывае людзей прынаймней по пяцеро, так господару прыходзицьца заплациць такого податку у рок з 35 рубліоу.

— Алеж, одзываецьца одзин господар, тож людзи бога­тые ядуць и пьюць такіе рэчы, што их мужык и у раю навэт не покоштуе. А усіо гэто идзе з заграницы. Циж гэто правицельство пускае дармо? Тож од нас бяруць акцызу за усіо, без чаго чэловек не можэ обойцися, то муси бяруць акцызу и за панскіе прысмаки?

— А якжэ, бяруць! — кажэ Сымон — правицельство дзярэ, гдзе тольки можэ, яно и уміоршэму не даруець! На гра­ницы казна бярэ податок од уселяких товароу, але того подат­ку выходзиць не вельми много. Усіого тольки 220 миліоноу рубліоу у рок. А усіо таки на гэтый податок найбольш грошы даюць мужыки, бож з заграницы прывозяць много товароу, вельми мужику кажному потрэбных. Прывозяць машыны, што ткуць сукно и полотно на одзене, прывозяць шыны на жалезные дороги, косы, сярпы, сякеры, фарбы, соль, адным словом уси такіе рэчы, што без них не обойдзешся — трэба их купляць, так и податок прыходзицьца плациць. И так як добрэ поличыш, то выходзиць, што за панскій товар, як вино, казна бярэ з 6, з 7, а найбольш 10 миліоноу рубліоу — так значыць 210 миліоноу плациць бедный народ. Паныж а купцы ящэ крычаць, што податок на заграничный товар надто вяликій.

Ой, вы, богачы! хибаж у вас нима ніякого сумленя! Попытайцеж, людзи, што яны робяць? Ци яки пан выпахау коли хоцьбы одзин загон зямли? Ци купец выткау хоцьбы одну штуку полотна? Усіо гэто робяць нашые мужыцкіе руки. Мы будуем и хату и палацы, мы купцу будуем фабрыки и мы са­ми за их працуем. Мы сами пану зямлю пашэм и збожэ сеем и жнем, и молоцим, и у гумно звозим. И з нас то дзярэ казна найбольш податкоу! З нашэй працы и з нашых грошы жывуць и цар и яго чыноуники, и уси паны, и уси купцы! Мы усих кормим, поим и одзеваем. Уси жывуць з нашего поту и крови; а за усіо гэто жывем у бядзе, у голодзи и у холодзи! А штож робяць паны и купцы? Яны тольки пильнуюць и крычаць, каб мужыки працовали, нехай собе людзи дохнуць пры робоце, каб тольки як найбольш робили. И податкоу паны и куп­цы менш од нас плацяць, а и то, што плацяць, то усіо з мужыкоу цягнуць. И усіо их богацтво — гэто мужыцкая праца. Уси паны жывуць з нашэй працы и усіо спихаюць на нашы плечы. На той прыклад поп, або и ксіондз маюць яны досьць, каб самим прожыць и бедному ящэ помогчы. Алеж яны праве уси хцивые, тольки и глядзяць, каб чэловеку якій грош з кишэня сцягнуць и дзяруць мужыкоу. Ци свадзьба, ци сьмерць, ци хрэзьбины, за усіо мусиш добра плациць. Шэвец бярэ грошы за боты, а попы и ксіондзы бяруць за молитву. Каб прынаймни добра нам жычыли. Гдзе там! Яны заусіоды по сто­роне сильнейшого, богацейшого. Нас учаць, каб цара и паноу слухаць. А чамуж яны так учаць? Бо сами служаць панам и цару, а паны и цар попам и ксіондзам прыказваюць, каб нас трымали у цямноце и у послушенстви, а и сами яны бояцьца, каб народ не схитрэу, бобы яго не можна было больш обдзираць!

И Сымон перэстау говорыць, а мы уси думаем собе, як гэто усякій мужыка дзярэ, грабиць, крыудзиць, а іон моучыць дый моучыць. Ой, пора бы перэстаць моучаць, зачнем жэ и мы добивацьца лепшэй доли и такиж добьемся! Усіо, што Сымон говорыць, сьвятая прауда!

— Цяпер ужэ я добрэ ведаю, яким способом нас обдзираюць и ошукуюць — кажу я Сымону.

— Эй, браця, кажэ Сымон, колиж яны грабяць нас и у белый дзень. Царскіе чыноуники не стыдзяцьца николи обдзираць мужыка. Циж у их іосьць сумлене? Без ніякого гаданя дзяруць, лупяць: давай и конец. На той прыклад бывае так: трэба плациць податок, а тут у хаци такая бяда, што нима ча­го есьци. Прыходзиць староста — мусиш яму оддаць, што тольки маеш, а сам гинь з голоду. Циж гэто не рабунок? Та­кая то наша доля! Як успомниш, то сами сьліозы льюцьца. А як не оддаси последней копейки, то продадуць усю жывину тым, што тольки и глядзяць з боку, каб тут пожывицьца и купляюць за безцэн усіо, што ты напрацовау кроваво з лет кильканасьце. Так то бывае: продадуць усю жывину, а як надойдзе весна, нима чым ораць, трэба просиць богатых, каб помогли, а после одрабляй цяжко. И чамуж гэто так? а бо правицельство нашле своих чыноуникоу, а яны за податки розграбяць усю твою жывину, як тые круки.

Альбож скажыце мне, людзи, за што гэто бяруць з нас гэтый податок за зямлю и гэтый подымный? Хиба за тое, што мы народзилися, што нас сьвятая зямля носиць, за тое, што на божэ слонко глядзим? Альбож и гэтые податки на волосьць, на суд, на писара, на старшыну и другіе. Тож вы сами добрэ ведаеце, кольки рубліоу выдзираюць з вас кажный рок. Тож хиба нихто не забудзе, кольки цяжко запрацованых грошы прыходзицьца оддаць у чужы кишэнь.

Так, так, прауду кажэце! Цяжко нам плациць уси гэтые податки. А скажыце нам ящэ, ци многож з нас бяруць такого звычайного податку? пытаюцьца людзи.

— З такого податку, што ужэ казна бярэ яго без ніякого ошуканства, у рок выходзиць 170 миліоноу рубліоу. Кажуць: давай — и конец! Кепско было людзям за панщыны, так кепско, што не дай Бог. Алеж и цяпер не добро: дали нам нибыто волю, тольки малая нам з яе поцеха! А усіож таки людзям цяпер лягчэй як за панщыны; принаймней не бьюць, не уважаюць за быдло, як дауней бывало, трошки чэловек свободнейшы. Алеж зямли мало, бяда у хаци, податки плациць трэба. Комисары и вэкономы не гоняць на роботу, як дауней, але нима чаго есьци и голод жэне чэловека ящэ лепей на роботу до паноу. Можэш собе нибыто не працоваць, нихто кепского слова тобе не скажэ, але як не запрацуеш, так и з голоду помрэш и ты, и баба, и дзеци, и податку не будзе з чаго пла­циць, так и уся твоя худзина пропадзе. За панщыны были уселякія одроботки, цяпер одроботкоу нема, тольки плаци по­датки — прыходзицьца даць у рок 10, 15 або и 30 рубліоу. А одкуль их узяць? з зямли не выкопаеш, збожа не продаси, бо тобе самому ледви старчыць, альбо и не старчыць, мусиш купляць хлеб од Вяликодня, альбо и раней, бо ведомо зямли мало. Ци хочэш, ци не хочэш, мусиш идзьци на зароботок, каб з голоду не здохнуць и податок заплациць. Больш над тое не заробиш, бо коли и здарыцьца якая робота, так богачы стараюцьца уторговаць и заплациць як наймней.

— Прауда, кажу я, подумаушы трошки, надто обдзираюць народ податками. Як так доужэй побудзе, то хоць идзи з торбою: николи у свою пору не продаси, бярэш абы што, каб тольки цябе не злицытовали. Продаси жывинку у осень за дармо, а на вясну и за добрые грошы не купиш. И якжэж так жыць! А як борони Божэ, позычыш у кого грошы, то и за усю жызь не выплацишся; тры шкуры з цябе здзяруць. А многож нам дали гэтой зямли? Зямли дали мужыку мало, а и то не у сим и зямля гэтая такая дрэнная, што на яе и глядзець не хочецьца — бывае, што и зярно навэт не вернецьца. А тут жывины нима — продау на податки; гною нима — чым жэ тут яе навозиць? Прыходзиць жниво — панское поле колышэцьца жытком, а у мужыка одно зельле да солома. Не одзин кине хату, и зямлю, и бабу, и дзицей дый пойдзе, гдзе вочы понясуць.

— Кажному з нас можэ так здарыцьца-стацьца — кажэ Сымон, хто тольки з одной працы своих рук жывець, не скупляе зямли по лицытацыях, грошы на процэнты не оддае чужою крыудою не богацее, той прэндзей ци пузьней мусиць оддаць свой кавалочэк зямли, а не іон, так яго дзеци.

Так, мои людзи! купцы, мещане и навэт не одзин мужык побогацеушый чужой крыудой будуць за бязцэнок купляць на­ши грунты; у их будзе усіо больш да больш зямли, а нам трэба будзе идзьци у сьвет за заробком — летом до роботы у поли, а зимой у город до фабрики. Бывау я ужэ там нераз, знаю много таких, што по фабрыках и рэміослах працуюць: усіо гэто нашые людзи. Як станеш з ними о нашей бядзе говориць, то яны тобе так добре розтолкуюць, што мужыки и роботники скинуць з сябе неволю и панскую и царскую-москоускую, аж чэловеку серце повяселее. Яныж мяне и научыли, што роботник и мужык — то одно, што нам трэба дзержацьца моцно з роботниками, бо и мы и яны так само працуем, бядуем и так само правицельство и богачы нас обдзираюць.

— Так то, так — кажэ стары Ясько, богатому добре на сьвеци, а бедному ци то у віосцы, ци у городзи заушэ кепско.

И замоучали мы уси — аж зараз Сымон зноу кажэ:

— А ну, коли мы ужэ стали говориць об усіом гэтым, так поговорым и больш. Поглядзим, кому идуць наши цяжко запрацованые грошы? Тож можэ быць уси гэтые податки идуць на нашу корысьць — такбы и повинно быць!

От, бачыце, правицельство робиць кажный рок рахунок, на што идуць грошы и гэтый рахунок друкуюць у газэтах; так там можно собе усіо гето прочытаць и доведацьца.

На одну царскую хвамилію идзе у рок 16 миліоноу рубліоу, опрыч доходоу з фольваркоу и уселяких царских фабрык. Доброе жалованьне бяруць — 16 миліоноу! Так у дзень выходзиць им по 44 тысячы рубліоу! Можэ собе цар з своею хвамиліею забауляцьца, як сам захочэ. Як цару народзицьца дзиціонок, зараз гэтому дзицяци назначаюць сто тысячы руб­ліоу на пялюшки. А коханкам своим и больш даець. Подумайце вы тольки: 16 миліоноу рубліоу для одной хвамиліи! За гэтые грошы можно бы прокормиць з поу губерніи. На то іон цар, каб у яго было много грошы! Каб не гэто богацтво, тобы іон быу таки сам чэловек, як мы уси; ани іон за нас лепшый, ани розумнейшый; іон яще сто раз за нас горшы, бо тольки и думае, каб усих ободраць, каб яму одному было добрэ.

На штож іон подзеваець гэтые миліоны, што іон з ними робиць? — забауляецьца, гуляець, балюець, есьць, пье, весялицьца и у богатых золоченых палацах жыве… Муси іон чым добрым одплачвае нам за гэтые 16 миліоноу? Ой, вяликим добром! іосьць за што дзяковаць!

Кажуць людзи, што гето цар дау нам волю, што панщыну скасовау. Так кажуць, бо не ведаюць, як гэто было, альбо обдурываюць нашаго брата. А гэто так было:

Панщына ужо так людзям надоела, што у многих месцах у Росеи стали бунтовацьца, не хоцели ходзиць на роботу. Сам цар сполохауся того бунту и помярковау, што як не скасуе панщыны, так мужыки и на яго самого пойдуць. З того стра­ху то цар дау мужикам волю, а своим чыноуникам прыказау людзям умауляць, што іон надто добрый, милосерный, што іон нас, мужыкоу, вельми любиць. Ой любиць іон нас, любиць — од гэтого любеня аж косьци нам трэщаць. Як тольки мужыки смялей стануць упоминацьца того, што им справедливо належыцьца од паноу, правицельство зараз насылае войско.

Як у Росеи, так и у нас цар тольки зо страху освободзіу мужыкоу, але уся гэтая свобода — то тольки ошуканство. Зямли дали так мало, што з голоду умрэш, як до паноу на заробок не пойдзеш, а за роботу плацяць кепско, бо ведомо, што на сьвеци голодному плацяць не тое, што трэба, тольки што панская ласка. Зямля дрэнная, мало з яе бедному народу корысьци, а тут цар и податки зараз наложыу, поставіу своих чыноуникоу, начальникоу, писароу, стражникоу уселяких, каб народ лепей обдзираць, а у послушэнстви яго трымаць. Бо цар побояуся, каб на свободзи мужыки вельми не богацели и не схитрэли, каб не захоцели жыць своим розумом, каб не перэстали оддаваць панам ледве не за дармо свою кровавую працу. Цар заусіоды лепей жычыць панам, як бедному народу. Схитрэушый народ и податкоу не захочэ плациць и у солдаты не пойдзе. А утоды штож цар зробиць? хто яго будзе борониць? не будзе у яго ни грошы, ни солдатоу, бо солдаты гэто праве самые мужыки, нашы сыны и браця.

— Усіо гэто вы справедливо кажэце, одзываецьца одзин господар, тольки мне здаецьца, што у войску не одные нашые людзи, іосьць и праудзивые москали (кацапы); их ящэ больш, як нас; так яны цару заусіоды помогуць и грошы дадуць.

— Гэто прауда, што москаліоу шмат много; алеж послухайце, што я вам скажу: бывау я и у праудзивой Росеи лет тому з дзесяць, бачыу я, як там народ жыве. Кепско им так само, як и нам. Тож москоускій мужык жыве под тым са­мым правицельством, як и мы; так само правицельство яго уселяк душыць и дзярэ до остатней кошули. Так само и там му­жыки з голоду и працы гинуць у віосках и у фабрыках, а навэт им ящэ горш, як нам: стражники их надто бьюць, як нима чым податку заплациць, бо ужэ такій у них звычай. Ой кеп­ско жыць москоускому мужыку! Толькиж усіо гэто до поры, до часу: схитрэюць и яны и не захочуць цярпець не ведомо за што.

А циж вы не ведаеце, што цара Александра на сьмерць забили на улицы, як якого собаку? А ведаеце, хто яго забіу?

— У мястэчку, на кермашу, казали, што гэто паны, бо им хочэцьца знову панщыну вярнуць, а цар не позваляе — кажэ одзин господар.

— Плюнь у морду тому, хто так кажэ — загневауся Сымон, бо іон брэшэць. Не паны зробилы гэто, тольки такіе людзи, што им цяжко было глядзець на мужыцкую бяду, так яны и забили цара, каб за уси нашы крыуды одомсьциць яму. А цяперэшній цар боицьца усіого: усюды яго пильнуюць, ни­кого до яго не допускаюць. И не дзивота! На яго сьмерць з кажного кутка выглядае и у своіом палацу іон усіо трасецьца и боицьца, каб не помсьцилася людзкая крыуда.

— Ну дак и штож за поцеха, што одного цара забьюць, коли зараз и другій будзе? — кажэ старый Ясько.

— До поры, до часу! — одозвауся Сымон, прыйдзе ко­нец на усих цароу! Нехай тольки мужыки порозумнеюць, перэстануць яны слухацьца царского порадку. Утогды и солдаты цара покинуць, бо и штож солдатам за выгода за яго стояць? На той прыклад: 24 роки тому воевау цар з турками; так больш як 300 тысяч людзей згинуло, до хаты не вярнулося. З полову забили пули, другіе повымирали з голоду, бо енаралы солдатоу обкрадывали и голодом морыли. А хто и вярнууся, то ужэ без здороуя, без силы, альбож и калека без руки, без ноги. Якжэж тут жыць, коли ужэ хлеба не заробиш и з гэтого, што цар дае, не выжывеш? А циж была нам якая корысьць за такую офяру — жадной. А и без войны не ле­пей солдату! Начальники да енаралы муштруюць, бьюць, мордуюць, голодом мораць. Так якаяж корысьць солдатам так вельми борониць цара? Ой, людзи, людзи! Каб вы тольки зрозумели, якая у вас сила, зараз бы вам стало лепей на сьвеци. Вам здаецьца, што вы ничого порадзиць не можэце и што мусиць быць, як цар хочэ, бо яго шмат москаліоу борониць. А гэто не прауда… прэндко и москали перэстануць яго боро­ниць и много москаліоу цяпер навэт пошлоб проціу цара.

Поглядзицеж тольки, што робицьца на божым сьвеци! А тож немецкіе роботники и мужыки так само не хочуць больш цярпець своего цара и паноу, тольки жыць по праудзи и справедливосьци, а их будзе з чэтырэ миліоны. Яны бы дауно збунтовалися, тольки бояцьца руского цара, бо яны ведаюць, што цяпер ящэ за руским царом стоиць мно­го ціомных мужыкоу. Мужыки и роботники немецкіе вель­ми ждуць той поры, як народ под руским царом схитрэе, и не захочэ яго слухаць. Утоды яны нам будуць помагаць выбивацьца на праудзивую свободу.

А не тольки у немцоу, алеж и по других краях на сьве­ци то само робицьца. Навэт и у нас по городах роботники кидаюць часто роботу, каб достаць лепшую плату, а 1-го мая выходзяць на улицу и спеваюць свои песьни, хоць правицельство того не позволяе. А ведаецеж, на што яны так робяць? Яны так робяць, каб поличыць, кольки іосьць людзей збунтоваушыхся проціу царской и панской господарки. И кажного ро­ку таких людзей прыбывае. Як тольки уси мужыки порозумнеюць, утоды мы собе дамо рады, кажнаго непрыяцеля звоюем. Много нас на сьвеци, силы нам не забракуе.

А до тогож и не таки гэтый непрыяцель страшный, як нам здаецьца. У часи мяцежа (поустаньня) сам цар думау, што Польша выбьецьца зпод яго панованьня и Бога просіу, каб хоць Литва пры іом зосталася, бо іон бояуся, каб мужыки до мяцежа не пошли. Ведау іон добрэ, што нас, мужыкоу да работникоу, дзесяць раз больш, як усих царских солдатоу и бо­яуся нас. Так, так, браця, не такій цар моцный и не такіе мы слабые, як вам здаецьца. А до тогож вельми ужэ схитрэли мужыки на усим сьвеци, тольки бяда, што мало хто у нас ве­дае, чаго яны добиваюцьца и як з правицельствами и панами воююць.

Яны то добрэ розумеюць, што покуль цары з панами и уселякими своими слугами будуць пановаць над народом и пот з яго выцискаць, народу заусіоды будзе кепско жыць. Так яны хочуць прогнаць усих таких начальникоу, бож гэтые начальники ничого не робяць, тольки жалованьня од цара бяруць и з крыуды людзкой розжываюцьца. Прогнаушы усих гэтых піявок, мужыки перэстануць дзицей своих оддаваць у солдаты на поневерку, будуць жыць уласным розумом и господароваць так, каб усим было добрэ; возьмуць собе панскую и царскую зямлю, бо зямля повинна быць тольки того, хто ко­ле яе сам працуе. Як мужыки усіо гэто зробяць, будзе на сьвеци праудзивая свобода и лягчэй будзе жыць кажному!

Одпочыушы трошки, Сымон так кажэ: — ну людзи, поговорым ящэ больш. Здаецьца мне, што вы не добрэ розумееце, якую гэто волю дау нам цар и што мы од яго николи ни­чого доброго не дожджемся. Ящэ гэтого не было, каб якое пра­вицельство зробило што доброго для бедного народу, для мужыкоу. Уселякіе короли и цары так пануюць, каб тольки им одным добрэ было, так само и паны. Дауней у Польшы, а навэт и цяпер у той часьци Польшы, што под аустрыйским царом, усим керуюць паны; мужыки жывуць там як тые соба­ки у бядзе, у цямноце, у працы цяжкой, бо надто много уселяких податком трэба плациць. Гэтак заусіоды было и гэтак заусіоды будзе, покуль пановаць будуць цары, паны, купцы и богачы.

Трэба, каб народ сам собою правіу, тольки утоды будзе яму добра. Не можэм мы сподзевацьца ничого доброго од москаліоу, ани од их цара, бож іон сам пан, купец и фабрыкант. За панщыны у яго так само были подданые, их у нас называли казіонными мужыками, а циж іон им дау праудзивую волю? Он цяпер самый богацейшы за усих паноу — у яго одного іосьць 220 миліоноу дзесяцин. Опрыч того малож у яго уселякик фабрык? А можэ вы думаеце, што у гэтых фабрыках добрэ жыць роботникам? Быу я и там и бачыу: горш там ящэ роботнику як у паноу. И значыць не можэм мы ничого сподзевацьца од цара: он и самый найбольшый из паноу и самый найбогацейшый з фабрыкантоу. И трэба нам гэто добра намятоваць, што не можно мужыку личыць ани на цара, ани на паноу, тольки на сябе самых.

Яще одной важной рэчы не сказау я вам, мои людзи. Мало цару того, што іон нас грабиць, кольки хочэ, будзе іон грабиць ящэ лепей дзицей и унукоу нашых. Мало яму грошы з уселяких податкоу, наробіу іон ящэ много доугоу: одного процэнту трэба цяпер плациць (ведомо з мужыцких грошы) у рок 275 миліоноу рубліоу уселяким богачам и нашым и чужым. Можэ вы не ведаеце, што гэто такое казіонный доуг? — так послухайце.

Колисьци цар прыказау своим чыноуникам позычыць грошы, бо забраковало яму на великіе яго выдатки. Прыказау, так и позычыли, а цяпер ведаецеж, кольки гэтого доугу ляжыць на нашэй голове? Аж страх казаци: больш як 4.000 миліоноу рубліоу! Навэт такому, што умее добрэ писаць и раховаць, трудно было бы поличыць стольки грошы. Каб правицельство оддавало на сплату гэтого доуга усіо, што кажного року здзирае з народу, то и так усіого бы не выплацило у тры роки. А каб цар захоцеу гэтый доуг зразу заплациць, то кажному з нас прышлось бы даць по 50 рубліоу — значыць, як у хаци пяцяро людзей, то трэба было бы з хаты даць 250 рубліоу. И так то мы, людзи бедные, хоць и гроша з гэтых миліоноу на свои очы не бачыли и сами не позычали, усіо жыцьціо будзем доужниками и мусим з кажной хаты з 15 рубліоу даваць, каб тольки процэнты за казіонные доуги яккольвек заплациць. И нима тому конца ніякого. Цару трэба грошы на войну, на уселякіе забавы, а мы и унуки нашы и праунуки вечне будзем плациць.

— А Божэж мой, Божэ! — а тож мы и не думали, што на нас лежаць такіе доуги и што мы за их плацим да плацим — кажэ одзин господар. А многож было бы гэтых грошы, каб их — на той прыклад — на свои очы повидаць?

— Я ужэ собе гэто выраховау — кажэ Сымон. Каб зложыць уси гэтые грошы — 4.000 миліоноу сярэбранными рублями, то важыли бы яны 5 миліоноу пудоу. Каб покласьць гэтые грошы у вагоны на жалезную дорогу, по 500 пудоу у кажный, то трэба больш як 10.000 вагоноу, а каб гэтые вагоны поставиць радком, одзин за другим на жалезной дорози, тобы яны цягнулися не менш як 30 віорст у здоуж. Ну и штож, людзи, розумееце вы цяпер, якій іон, гэтый казіонный доуг, што мы за яго плациць мусим?

А Езу, Езу! — кажэ одзин господар — и не снилося мне николи, каб гэто была прауда. А комуж выплачваюць гэтых 275 миліоноу процэнту? Циж іосьць на сьвеци такіе богачы, каб стольки грошы цару могли позычыць?

А Сымон кажэ: Ведомо, што не одзин позычау, а многіе богачы и свои и чужые. Робицьца гэто так: цар прыказвае наробиць бумажэк з надписом: „заіом казны“ — то значыць казіонный доуг. Казьне такая бумажка и копейки не коштуе, а назначаюць ей цэну 100 рубліоу на той прыклад. Хто заплациць казьне 100 рубліоу праудзивых, той достане такую бумагу и казна будзе яму плациць у рок по 5 рубліоу процэнту. Такіе бумажки купляюць и купцы, и паны, и чыноуники, и уселякіе богачы и добра им: сидзяць собе спокойно, не працуючы, од казны бяруць процэнты и ниц их не обходзиць, што казна дзярэ мужыкоу, каб заплациць гэтый процэнт. Таким способом мы, мужыки, даемо богацтво усим гультаям и тутэйшым и заграничным.

— Божэ вам заплаци за праудзивые вашы слова — кажу я Сымону — усіо уже я цяпер розумею. Скажыцеж нам ящэ, ци много грошы правицельство оддае на солдатоу?

Больш як трэйцю часьць усяго доходу кажэ Сымон — 412 миліоноу рубліоу у рок. Ой солдаты, солдаты! Много вы нашого хлеба зьедаеце, тольки ци нам за яго одплачваеце? Мало цару нашых грошы, прыдумау яще забираць дзицей у солдаты! Трымаюць их у казармах, каб людзей не видзели и не шкодовали их биць, як начальники прыкажуць. Як цар прыкажэ, так родного бацьку и родную матку мусиць солдат зарэзаць. „Я — кажэ солдат — цару служу и готоу голову за цара оддаць, а ты хто? — мужык, дурак!“ А ты сам, солдат, праудзивы дурак, циж ты забыу, хто твой бацько, хто твой брат? Аж цяжко чэловеку стане, як подумаеш, што цар так псуе братоу нашых у войску.

Помоучау Сымон трошки и знову кажэ: пэуне вам цикаво ведаць, што робицьца з рэштой заграбленных од нас грошы? Посьле цара и войска забираюць гэтые грошы уселякіе царскіе помошники: министры, сэнаторы, губэрнаторы, началь­ники, жандармы и уселякіе другіе чыноуники. Им прыходзицьца 140 миліоноу рубліоу.

24 миліоны рубліоу идзе на гимназіи и унивэрсицеты, гдзе панскіе и купецкіе дзеци учацьца, бо там трэба дорого плациць; мужыку попасьць там цяжко, а богачы и не хочуць, каб мужыки учылися, им лепей, каб мы жыли у вечной цямноце.

Много грошы казна оддае на цюрмы, на полицыю, мно­го одстауным чыноуникам, одстауным войсковым и их семей­ствам; плациць правицельство и одстауным солдатам, толькиж не больш як 10 коп. у дзень.

Так то цар, чыноуники да паны ужываюць нашых гро­шы: ядуць, пьюць, палацы собе будуюць, дзицей своих учаць и робяць, што сами захочуць.

— А циж для простого народу ничого правицельство не дае? — пытаецьца одзин з нас.

— Так якбы и ничого — кажэ Сымон. Дае правицель­ство 7 миліоноу рубліоу на народные учылища. Цару — 16 миліоноу, на войска 412 миліоноу, а для мужыкоу на школы 7 миліоноу! Аж чэловека сьмех бярэ и годзи! Працуеш усіо свое жыцьціо, николи не маеш одпочынку, бяда — аж тращыць, нераз и голоду покоштуеш, а усіо гэто для чого? Каб податки заплациць! А комуж гэто и на што? За гэтые грошы цар пье, весялицьца, чыноуники и паны так само, купцы богацеюць. За нашы грошы трымаюць войско, а до войска забираюць на­шых сыноу и братоу, каб могчы за нашэ добро у кажным момэнци нас биць и забиваць. Ой цяжкая наша доля! Але неколисьци засьвециць слонко и для нас. Кепско нам цяпер, але не заусіоды так будзе. Прыйдзе пора и народ пробудзицьца, скине зы своих плячэй усих своих кровопійцоу и будзе жыць щасьливей. Толькиж трэба нам добрэ памятоваць, каб знову не допусьциць до того, каб завялися посьрэдзи нас богачы и паны, бо заушэ так было и будзе, што хто богатшы и моцнейшы, той од податкоу освободзицьца и усю цяготу на бяднейшых скине. Нам гэтого не трэба; мы собе будзем уси разом працоваць, каб много уселякого богацтва было на сьвеци и уси будзем гэтым богацтвом по справедливосьци дзялицьца и так будзем жыць, каб не было на сьвеци ни бяды, ни цямноты, ни крыуды. Мало ящэ у нас людзей таких, што розумеюць добрэ, одкуль бярецьца на сьвеци бяда, цямнота и неволя трэба каб уси ведали, што заусіоды будзе кепско, як у одных будзе много зямли, а у других мало, альбо и зоусим ничого. Як уси будуць ведаць, якая у нас, мужыкоу, сила, што уси гро­ши правицельство бярэ з нашаго кишэня, што солдаты тольки з мужыкоу набираюцьца, так мужики зговорацьца з собою и з роботниками у городзи и выжэнуць усих своих прыцясьницелей-кровопійцоу, богачам зямлю одбяруць и не будзе яна ни­чыя, тольки усяго рабочаго народу. Колисьци дауней так навэт и было. И з фабрыками будзе так само: выжэнуць роботники фабрыкантоу, а фабрыки собе забяруць — одным словом, и зямля и фабрики не будуць ничыи, тольки робочаго народу, бо так по справедливосьци быць повинно.

Не тольки у городах, але и у віосцы можно цяпер найци людзей, што вельми обоусіом гэтым думаюць и других научаюць; іосьць такіе людзи навэт и посьрэдзи паноу. А уси яны называюцьца соцыалисты и зговарываюцьца з собою, каб прэндзэй на сьвеци усіо по справедливосьци завясьци. Трэбаж нам помагаць им з усіой силы, трэба, каб людзи одные других учили, ксіонжки добрые читали и другим чытаць давали, бо звоіоваць свого непрыяцеля можэм мы тольки у купи. Уси як одзин чэловек зговорымся колисьци и, прогнаушы своих крыудзицелей, будзем собе жыць по праудзи и справедливосьци.



Printed and published by J. Kaniowski, 67 Colworth Road, Leytonstone, London N. E.

Гэты твор знаходзіцца ў грамадскім набытку ў краінах, дзе тэрмін аховы аўтарскага права на твор складае 70 гадоў або менш.

Абразок папярэджаньня
Гэты твор не абавязкова ў грамадскім набытку ў ЗША, калі ён быў апублікаваны там цягам 1927—1964 гадоў.